Проходило стандартное мероприятие в память трагических событий 20 Января 1990 года. Были произнесены ритуальные слова, прошла минута ритуального молчания. Никто не ожидал ничего экстраординарного, но... 

Наверное, все началось с фразы родственника одного из погибших, выступавшего первым (он рассказывал, как ходил по моргам и больницам, сколько увидел мертвых, прежде чем нашел тело своего близкого): «Не дай Бог, кому-то пережить такую боль, какую пережил я». 

Эта, казалось бы, обычная фраза, была расценена родственниками других погибших как вызов, попытка объявить свою боль и потерю самой-самой, уникальной, неповторимой... И началось какое-то ненормальное, болезненное, ужаснувшее многих на мероприятие соревнование – соревнование трагедий, боли и смерти. 

Выступавший вторым родственник другого погибшего сказал: «Вы хотя бы труп своего родственника нашли. От моего близкого осталась только рука. Тело так и не нашлось. Мы даже не знали, что делать в мечети, как соблюсти обряды...» 

Затем выступил родственник третьего погибшего, в словах которого не так открыто, но все же прослеживалась даже не горечь потери, а гордость за высокую трагичность смерти своего близкого: «Вы хотя бы руку нашли. Тело нашего просто исчезло. В море выбросили труп, сожгли – до сих пор не знаем. Не дай бог кому-то пережить такую трагедию».  

Долго думал, писать об этом или нет. Понимаю, что начинаю ходить по зыбкой почве, но чувство того, что я и сам переживаю что-то подобное, являюсь частью процесса, происходящего на фоне всех трагедий, пережитых азербайджанцами, армянами, грузинами за прошедшие тридцать с лишним лет, а также трагедий, которые разыгриваются сегодня в мире сплошь и рядом, стимулировало меня все-таки сесть за эту статью. Она не о самих трагедиях, а о том, как мы их переживаем, переживаем ли, позволяем ли пережить остальным?

Если идти библейским «следом», то, наверное, первым ужасным преступлением можно считать убийство Каином своего брата Авеля. Весь рассказ об упомянутой мной истории строится на том, что до этого природа, мир, бытие не были знакомы с таким понятием, как «убийство». Деревья клеймили его, все вокруг кричало, ужасалось от тяжести, дикости, неестественности совершенного проступка. Это немыслимое, уникальное злодеяние, которое не должно повториться! Но потом... потом убийства стали обыденностью. Более того, чтобы оправдать свою жестокость, люди додумались до таких сентенций: «Агрессивность и зло, это, конечно, плохо, но что поделать, такова природа человека». То есть убийство – это плохо, но уже не так неестественно, не так уникально и трагично. И процесс пошел: раз есть убийца, следовательно, его надо наказать, а равное в данном случае наказание – это лишение преступника жизни. Казнь – умерщвление другого существа со стороны обладающего соответствующими полномочиями человека, выводится из под понятия «убийство», чего-то ужасающего вообще. Учитывая, что в ранние периоды истории часто власть обладала и религиозными полномочиями, данные казни превратились в ритуальные мероприятия, своего рода шоу. Люди с семьями, с детьми ходили смотреть на казни, как на спектакли, на развлечения.

Затем начали происходить массовые убийства. Сперва они тоже воспринимались как нечто ужасающее, неестественное, как трагедия, которая не должна повторяться. Но частота подобных убийств, некоторые из которых со стороны властей были оформлены в понятие «война», вынуждали людей бороться с моральным диссонансом внутри себя, находить баланс между понятием «человечность» и обыденностью акта лишения жизни иных людей (в процессе которого они и сами порой становились участниками или соучастниками). Для этого люди прибегли к помощи других категорий: деяние справедливое или несправедливое, жестокое или нежестокое, намеренное или случайное, совершенное в сознании или в состояние аффекта. Постепенно сам факт изначальной аморальности, изначальной жестокости и трагичности любого убийства или даже убийств был «забыт». Началась борьба, соревнование за статус, с одной стороны, справедливости, оправданности злодеяния, совершенного тобой или твоими сторонниками, а с другой, аморальности, степени жестокости, уникальности злодеяний, совершенных против тебя и твоих близких. Погибшие, мертвые стали инструментом в борьбе за власть, в обосновании новых войн, возмездия, наказания, божественной кары и т.д. Разгорелось противостояние определений, терминов: «Массовое убийство» – это уже не так трагично звучит, у нас не просто убийство – у нас «массовая резня»; «Массовая резня? Это мелко по сравнению с нашей трагедией. У нас самое неповторимое, ужасающее злодеяние – геноцид»; «А у нас...». У вас были убиты старики, а у нас дети. У вас были просто расстреляны, а у нас – вырезали ножом...» И как результат, мы дошли до того, что сегодня полмира тонет в крови, и это превратилось в обыденность. И волосы уже почти перестали вставать дыбом от увиденного. Пожалуй, осталось осознание, чувство только одного ужаса – того, что это уже никого не ужасает. 

Скорбь об ушедших – право каждого живого существа, общества, народа, человечества в целом. Но все чаще в политических риториках, пропагандах и антипропагандах, желании показать уникальность своей боли, трагедии уже нет скорби, нет грустного поминания. Есть попытки от имени мертвых решить или наоборот, обьяснить, оправдать нерешенность каких-то сегодняшних задач, проблем, ошибок. «Мертвые нам не простят», «Мертвые требуют», «Погибшие жаждут мщения», «Души мертвых не найдут покоя, если мы не сделаем это» – эти апеллирования к ушедшим часто используются, чтобы отмахнуться от реальных проблем живых, чтобы подготовить нас встать в очередь за жертвами предыдущих массовых убийств, войн, геноцидов... Неужели, чтобы понять безысходность и опасность такого способа поминания близких, эти «соревнования смертей, конкуренции трагедий» должны нас завести по спирали вверх в никуда – в новое, уникальное злодеяние глобального масштаба, глобальной катастрофы, после которой уже никому ни перед кем не придется оправдываться, некого будет обвинять, некому мстить и ужасаться?!

Есть ряд усопших известных людей, могилы которых я под различными предлогами не навещаю. На вопросы близких свое поведение объясняю так: «Им не дают умереть, прикрываясь ими, от их имени люди совершают самые немыслимые поступки и деяния. Вот когда их оставят в покое, когда им позволят покоиться с миром, тогда я без всякого подталкивания, напоминания сам буду навещать их могилы и возлагать цветы»... 

В какой-то момент мертвых надо отпустить, дать им возможность уйти на покой. Не разрешая им умереть, стать историей, мы и сами не можем жить нормально, ментально и мыслями оказываясь частично в той же могиле, становясь частично мертвыми. Позвольте мертвым умереть!

Анар Эюбов 

Фото: Угур Йылдырым (“Sabah”)